Елена Александровна Крутовская

Волчик

«Большой дикий пес,
ведь волк - просто дикий пес...»

Э.Сетон-Томпсон.

В распахнутое окно доносятся веселые детские голоса, взрывы звонкого хохота... Это мои ребята Итка и Люся, приехавшие к нам на летние каникулы, играют со своим приятелем - волком.

- Дети и волк?

- Да.

- Настоящий волк?

- Самый настоящий. Чистокровный. Посмотрите на этот пушистый, опущенный книзу хвост, на большую лобастую голову с чуть косо поставленными светлыми глазами, на великолепную черную гриву - и вы сразу увидите, что перед вами не овчарка, не гибрид волка и собаки, а настоящий да к тому же еще, выражаясь по-охотничьи, матерый волчище.

- И этот зверь играет с вашими детьми? И вы это разрешаете?

- Пробовала не разрешать. Но не так-то просто запретить приказом старую дружбу! Да и не думаю, чтобы для моих ребят игра с их серым приятелем была опаснее, чем для иных игра с молодой плохо обученной азартной овчаркой.

...Вот Итка бежит вдоль блока, а Волчик, гремя цепью, гонится за ним, настигает, настиг... Грозно оскалив пасть, прыгает на Итку, валит...

Все это: и погоня, и борьба - только игра, и Волчик ни на секунду не забудется, не сомкнет свои острые клыки на детской руке плотнее, чем положено в игре...

Теперь Итка залез в волчью будку (воображаю, в каком виде будет его костюм) и, встав на четвереньки, рычит на Волчика, а Волчик, помахивая по-собачьи хвостом, лапами старается его оттуда выцарапать. Подбежала сзади Люська и тянет Волчика от будки за пушистый хвост.

Волчик обернулся, заворчал, но Люська не выпускает хвоста из рук, тянет изо всей силы, и Волчик покорился, добродушно осклабясь, «разрешает» себя тащить...

Огромный зверь с белыми клыками, которые шутя дробят кости.

Для кого -  зверь, а для моих ребят - просто большой добрый пес...

В мае 1956 года я села в автобус «Красноярск - Лалетино» с маленьким коричневым щеночком за пазухой. Больше всего он был похож на меховую рукавичку-мохнашку. Никто из пассажиров автобуса не подозревал, что эта забавная живая рукавичка, копошившаяся и повизгивавшая у меня за пазухой, - волк.

- Где вы подобрали такого смешного кабыздоха? - спрашивали меня.

- Какой тебе кабыздох! Это же породистая овчарка! - утверждали другие.

В автобусе я никому не призналась, что везу волка. Но на своем производстве, в управлении заповедника, похвасталась; вот, мол, глядите все: у меня волк! Увы! Меня подняли на смех. В волка с рукавичку никто не верил.

Впрочем, и сам-то волк еще не знал тогда, что он - волк. Моей задачей было воспитать его так, чтоб он, и став взрослым, никогда не почувствовал себя волком - хищным зверем, врагом человека.

Не могла я подозревать в тот памятный весенний день, сколько разочарований, волнений и тревог принесет нам с Джемсом живая рукавичка, пригревшаяся у меня за пазухой. Но все равно, даже если б я знала, как будет, это ничего бы не изменило. И я ничуть не раскаиваюсь, что взяла Волчика. Говорят, трудный ребенок для матери - самый любимый. Так и Волчик.

Взяла я Волчика еще слепым - только на второй день у него открылись глаза. Лакать он не умел - пришлось кормить его из соски.

Когда коричневый щеночек превратился в большого могучего зверя, мне и самой не очень верилось, что это про него я писала в своем рабочем дневнике: «Глаза у Волчика открылись совсем, но они все еще мутные, и смотреть на белый свет ему трудно. Передние лапки еще кое-как ходят по полу, но задние безнадежно разъезжаются. Круглое пузико - слишком тяжелый груз для совсем еще слабых лапок. Зато черный носик уже отлично умеет различать запахи.

Когда очень проголодается, а есть не дают, волчонок начинает сосать мой палец. Сосет долго, старательно, сделав язык трубочкой, сморщив нос, вкусно причмокивая, постанывая. Когда же я отнимаю палец, на губах у волка вскипает пузырек.

Кошка Кисанка на него шипит. Наши Рыжики - две маленькие собаченьки Ю и Тымой - к нему даже близко не подходят. По-видимому, у них возникают какие-то смутные подозрения на счет его особы...»

Обычно волчат выкармливают под собакой: собачье молоко по своему составу близко к волчьему. Но у нас не было тогда собаки, которой можно было бы поручить воспитание нашего питомца, а коровье молоко волчонку не подходило.

Ох, и помучилась я с ним!

Нянчилась со зверенышем, как с ребенком. И жалко мне его было и обидно. Все смеются:

- Эх ты! Подумаешь, проблема - выкормить волчонка, уж, кажется, чего проще, а у тебя не получается...

И верно, не получалось. Волчик рос несчастным взъерошенным заморышем и постоянно болел.

Из выводка в 7 волчат, приобретенных краевым музеем (откуда получили мы Волчика), выжило 5, в том числе наш Волчик. Два волчонка погибли в самые первые дни. Зато те четыре, что уцелели, развивались гораздо лучше Волчика. Я приходила в музей сравнить наших воспитанников и завидовала - какие крепыши Саян и Мазепа по сравнению с Волчиком.

Волчик с самого начала был самым слабеньким из пятерых. Да и кормили своих питомцев «музеяне» куда лучше, чем могли кормить Волчика мы. Молоко у них было всегда свежее, а нам приходилось возить его за 7 километров по жаре. И мясо они на волчат получали, и другие продукты...

Волчик никак не желал становиться вегетарианцем. Обычный собачий рацион его не устраивал.

Бедный «пузо-пузырек», как мы его прозвали в ту пору за круглый раздутый животик... Такой редкостью было для него блаженное чувство сытости!

...Когда нашему зверю было два месяца, он однажды съел... Кого бы, вы думали?

Красную шапочку!

Да, да, на самом деле. Серый волк съел Красную шапочку... Ну, скажем точнее: не Красную, а Синюю... Вот как это вышло.

Волчик повадился таскать у моей дочки Люськи игрушки. Игрушки жили у Люськи в тумбочке возле кровати. Первую игрушку - резиновую лягушку с пищалкой - дала Волчику сама Люська. Он бегал с ней в зубах по всему дому, прятался под кроватями и сердито рычал на нас, когда мы пытались отнять у него «добычу». Лягушка пищала на весь дом... пока вдруг не исчезла бесследно. Следующей жертвой был резиновый утенок. Он утащил его, растерзал и съел.

А потом он выкрал из тумбочки и любимую Люськину куколку - резиновую девочку в синей шапочке. Люська в страшном волнении прибежала звать меня на помощь. Было ясно, что Синюю шапочку постигнет та же участь, что и утенка с лягушкой.

Я вытащила зверя из-под кровати, куда он забился со своей новой добычей, и попыталась силой разжать ему челюсти. Не тут-то было! Волчик рычал, жалобно взвизгивал, отбивался лапами, но куклы не отдавал, сжимая ее в зубах поистине мертвой хваткой.

- Тащи скорее блюдце с кашей, - скомандовала я.

Люська притащила блюдце. Мой расчет был таков: Волчик, увидев кашу, бросит куклу, и Синяя шапочка будет спасена. Волчик действительно перестал рычать, с жадностью уставился на блюдце с кашей и... ой! Два судорожных торопливых глотка и - Синяя шапочка была проглочена. Покончив с куклой, Волчик ринулся к каше, и она так же молниеносно исчезла в волчьем брюхе...

Люська была так потрясена случившимся, что даже не заплакала.

В саду, куда мы стали выпускать Волчика, когда он подрос, жил у нас в то лето ручной журавль Журка - большая, сильная, не по-птичьи умная птица.

Журка, совершенно не боявшийся собак, испытывал перед Волчиком панический страх. Заметив журавля. Волчик бежал на него, опустив голову к земле. Журка, испуская тревожные крики, пускался наутек, хотя одного удара его сильного клюва было бы достаточно, чтоб надолго отвадить волчонка. Мерной волчьей побежкой, все так же опустив голову, Волчик устремлялся в погоню и гонял несчастного длинноногого великана, пока я не приходила Журке на помощь. Это была не игра, это была ОХОТА ЗА МЯСОМ. И, вероятно, птица инстинктивно угадывала в маленьком щенке свирепого хищника. Угадывал в Волчике хищника, исконного лошадиного врага, и наш конь - пегий монгольчик Горбунок. Завидя Волчика, Горбунок, громко всхрапывая и топоча, кидался на него.

Только Рыжики скоро привыкли к Волчику и смирились с его присутствием в доме совершенно. Волчик заигрывал с ними, таскал их за хвосты, но из повиновения у них не выходил, стоило собачонкам тявкнуть на него, как он разом стихал и начинал к ним подлизываться.

Половина наших бед с Волчиком и тогда и позже происходила оттого, что нам редко удавалось накормить его досыта. Он рос, аппетит у него был волчий, и, чтоб утолить этот аппетит, нужно было мясо много мяса. На наших супах и кашах (к хлебу он привык много позднее) Волчик был всегда голоден, а голод - плохой помощник воспитателя, особенно, если речь идет о приручении хищника.

Часто когда у нас не оказывалось для Волчика ничего, кроме надоевших ему пшенной каши и хлеба, столбисты приносили нашему зверю роскошное угощение - мясной суп, колбасу и непременно желали скормить ему все это сами. В результате Волчик стал бегать за чужими.

Нередко он удирал из сада, чтоб завести новое знакомство, или «на охоту». Повадился бегать к ручью охотиться на... навозных жуков! Ловил кузнечиков и с жадностью поедал их. Начал промышлять и на помойках.

После «охот» Волчик деловито бежал домой, опустив голову к земле Убежать бы он, пожалуй, никуда не убежал, но мы боялись, что кто-нибудь его утащит, и каждый раз, когда он исчезал из дома, у нас поднимался переполох. Однажды Волчик терялся целый час. Мы переполошились, звали, бегали по лесу, а потом видим: вылез из-под смородинного куста в саду и зевает... Иногда кричу его, ищу повсюду, а он лежит на моем следу и караулит меня.

В конце концов мы решили, что «цепь нужна такому псу», и посадили Волчика на цепочку во дворе. Против ожидания, он легко привык к цепочке и даже, кажется, не очень скучал. Потом, когда нам пришлось посадить его на цепь уже «навечно», я радовалась, что мы приучили его к цепи в таком раннем возрасте: взрослый, он не смирился бы с внезапной потерей свободы так легко.

В августе на Столбах проходили сборы инструкторов-скалолазов. Участники сборов получали хороший паек, в состав которого входили, между прочим, мясная тушенка и колбаса. Волчику, хотя он и не был инструктором-скалолазом, тоже «отпускались» колбаса и тушенка. Он отъелся, и это сейчас же сказалось на его поведении. Наш зверь стал веселым, ласковым, сделался податливее на дрессировку.

Говорят, что волки жадны. Мне кажется, это не совсем верно. Волчик был жаден только пока не наедался. Насытившись, он совершенно переставал интересоваться своей чашкой и позволял доедать остатки ужина кому угодно. Он никогда не был «собакой на сене».

К сентябрю Волчик перелинял в зимнюю шерсть, стал красивым, пушистым.

Каждый день теперь мы брали его гулять в лес. Сначала на поводке, а потом я стала приучать его ходить со мной без поводка, на «невидимой веревочке», и прибегать по команде «Ко мне!» Роль невидимой веревочки играло у нас какое-нибудь лакомство - кусочки сырого мяса или сахар, которые я припасала в кармане. Всякий раз, когда Волчик подбегал ко мне на зов, я давала ему в награду кусочек, и уже скоро невидимая веревочка действовала отлично. На прогулке Волчик почти не отходил от меня. Иногда только вдруг вспомнит про свои любимые свалки на базе, «возьмет ноги в зубы» и пустится бежать по тропе. Но, пробежав немного, обязательно спохватится (колбаса-то в кармане!) и вернется назад. С нами ходили в лес и два лосенка: Елочка и Светик. И иногда бывало так: иду я по тропе, Волчик, опустив хвост, плетется сзади, принюхиваясь к лакомому запаху колбасы, и вдруг вдали - заливистая песня - звук колокольчиков. Это лосята отстали, а теперь им вдруг захотелось пробежаться. Дуэт переходит в трио - Волчик (и у него на ошейнике колокольчик) тоже побежал, спасаясь от острых копыт. Но прежде, чем он догнал меня, на нас вихрем налетают лосята. Волчик, поджав хвост, прижав уши, припадает к земле, лязгает зубами; Елочка слегка ударяет его копытом и выносится вперед. За ней, раскачиваясь на бегу, как игрушечная лошадка-качалка, поспешает второй лосенок - Светик. Обогнав нас, лосята останавливаются где-нибудь в сторонке и с удовольствием отпыхиваются.

Я подзываю Волчика и даю ему кусочек колбасы, чтоб загладить обиду.

Ох, уж эти лосята! Много они испортили крови бедному зверю...

В начале зимы был такой момент, когда я было совсем отчаялась в своих воспитательских талантах и даже стала подумывать передать Волчика в какой-нибудь зверинец: не могу справиться со зверем - и все! Причиной всех бед опять-таки было недоедание.

Волчик стал свиреп, пустую чашку чуть тронешь, хватал зубами, отказывался отдать, а когда я приходила с полной, вырывал ее из рук, разливал суп, рычал. В конце концов нам пришлось кормить его вдвоем: Джемс оттаскивал Волчика за цепь, а я ставила в этот момент чашку. Чем дальше, тем хуже. Однажды Волчик даже цапнул меня. Как-то Волчик рявкнул на меня. Я рассердилась и сильно ударила его по носу. Он взревел, глаза зажглись зеленым огоньком, зубы защелкали... Я не выдержала характера и отступила. Не убивать же зверенка до смерти!

Однажды, когда я была в городе, Волчик цапнул Джемса, когда тот брал у него пустую чашку, чтоб принести ему еду. Джеме вспылил и стукнул его по голове черенком лопаты. Волчик упал. Вскочил и снова прыгнул на Джемса. Тот ударил еще раз изо всей силы, и Волчик остался лежать на снегу...

Очнувшись, он уполз в свою будку и до утра пролежал там, грозно рыча, стоило Джемсу приблизиться.

Джемс встретил меня смущенный: мир с Волчиком был кое-как восстановлен, но мысль, что он едва не убил зверя, не давала ему покоя.

- Знаешь, - признался он мне, - а ведь я понял, что никогда не смогу его убить, - жалко!..

Я боялась, что Волчик затаит зло на Джемса и отомстит, но, как ни странно, произошло обратное - Волчик неожиданно привязался к нему почтительной собачьей привязанностью.

Как-то во время прогулки на Волчика нечаянно налетел бежавший с горы лыжник. Не ударил, даже, кажется, не задел, но Волчик неистово перепугался и умчался в лес. Я едва его отыскала. После этого он начал панически бояться лыжников, лыж и даже лыжного следа. Эта боязнь сохранилась у него на всю жизнь и значительно затруднила его дрессировку.

Зимой лыжники приходят на Столбы толпами. Заслышав издали скрип лыж, Волчик начинал отчаянно биться на цепи. В такие минуты он переставал что-либо понимать, отказывался даже от мяса, не реагировал на команду, одним словом, превращался в обезумевшего от страха дикого зверя.

Однажды, завидя приближавшуюся толпу лыжников, Волчик метнулся через штакетную ограду, повис на цепи и сломал переднюю лапу. Когда я нашла его, забившегося в будку, по-звериному лязгавшего на меня зубами, с болтающейся лапой, я сказала Джемсу: или возьмем его опять в комнату, или можешь считать, что все кончено - тебе останется только добить его.

Джемс поворчал для виду (Куда такого зверя в комнату!) и помог мне перетащить Волчика к нам в спальню, под мой письменный стол. Осмотрели лапу. Она была сломана в коленном суставе. Волчик позволил наложить шину, но потом вдруг принялся яростно грызть ее зубами и сорвал прочь...

Я оставила его в покое. Пусть лапа срастается неправильно: экая важность лапа! Для меня гораздо важнее была волчья «душа», которая (я знала это) переживала сейчас опасный кризис. От нашего с Джемсом поведения сейчас зависело - доверится ли нам Волчик навсегда или окончательно превратится в злобного зверя.

«Экзамен на хозяев» был нами выдержан: за свою болезнь Волчик накрепко к нам привязался.

Союз человека и собаки почти так же древен, как история человечества. Многовековая привычка вынуждает собаку искать покровительства человека. Волк - другое дело. Здесь первое слово должно было принадлежать нам, людям, и мы его сказали.

Лапа срослась хорошо. Волчик снова сопровождал нас на прогулках. И вот, странное дело! Оказалось, что наши лыжи, мои и Джемса, совсем не страшные. Даже, когда Джемс, летя с крутой горы, не успевал отвернуть и сталкивался с Волчиком, тот лишь отпрыгивал в сторону.

Но следы чужих лыж - только следы - «уф!» - опасность! Щетина дыбом и - бежать, бежать, куда глаза глядят...