1913 г.

По-прежнему учусь уму разуму в университете. Теперь я на пятом семестре. Сдаю и перехожу, не блистая отметками. Университет знаком уже полностью. Но чаще всего бываю в ботаническом кабинете. Мои мечты: за время учебы побывать кроме Киева в Москве, Петербурге и Казани, конечно, рухнули и прежде всего потому, что Киевский университет оказался одним не только из худших по науке, но и таким, профессуре которого не доверяли в других университетах страны. В числе таких профессоров был, прежде всего, геолог профессор Армашевский. Это черносотенец, биллиардный игрок и делец, давно забывший науку. Студент, переходивший из Киевского вуза в другой, должен был пересдавать предмет, ибо отметке Армашевского не верили. Он просто подводил собой других своих коллег. На экзаменах он дремал, а студент нес всякую ерунду. Ходил такой анекдот про него: Армашевский спрашивает студента: "Что из себя представляет глобигериновый ил?" Студент, не зная что ответить, говорит: "А это когда зубы мамонта, плавая по воде, тонут, то на дне океана и образуется осадок, называемый глобигериновым илом". И получал удовлетворительную отметку. Говорили также, что Армашевский однажды открыл минерал, называемый армашитом, его вид напоминает массу из отхожего места. Словом, этот профессор был притчей во языцех. У него был и ассистент, который тоже служил предметом глумления студентам. Его прозвище было Каменный мозг. Обычно он спрашивал студентов, показывая на вытянутой руке минерал, взятый с доски с бортиками, на которой педель /сторож/ вносил кучу минералов. На студента он не смотрел, а брал один минерал, подносил его к носу студента, потом другой и, не сказавши ни слова, ставил отметку. А минералы были из года в год одни и те же и педель за серебрушку за день до экзаменов говорил студентам как называются эти образцы. Был, правда, кристаллограф Чирвинский, это был знающий, но первой скрипки он не играл. Физика профессора Де-Метца любили и после первой же лекции устраивали ему шумные овации. Зоологом был Северцев. Он читал лекции как артист с мимикой и вдохновенно. Профессор ботаник и будущий академик Сергей Гаврилович Навашин был строгим человеком и требовал знаний. Это был светило университета и ученый с мировым именем. Анатом Пуриевич и физиолог Зелинский были на своих местах и имели свои печатные учебники. Словом, подводила только геология. На смену Армашевскому приехал /говорили из ссылки/ профессор Андрусов и начал читать живые интересные лекции, но его выжили и Армашевский продолжал опыты создания глобигеринового ила из зубов мамонта. Химия, кажется, была не плохая, но меня не тянуло к ней и я больше всего тяготел к грибам, из университета уходил на службу на станцию и под руководством Виктора Ивановича Казановского занимался всякими грибами.

Полное название станции, на которой я служил практикантом по фитопатологии, было такое — "Киевская станция по борьбе с вредителями растений южнорусского общества поощрения земледелия и сельской промышленности". Особенно ее поддерживали, видимо, сахорозаводчики. Практикантами была молодежь. На фитопатологическом отделении кроме меня были еще два практиканта Смирнов и Казновский. Первый специализировался на ржавчиных грибах, а второй на несовершенных. Меня же большей тянули к себе трутовые. Помню я ходил обследовать квартиру микробиолога Омелянского, у которого через балкон пробралась течь в квартиру, и завелся домовой гриб мерулиус.

Обследовались разные усадьбы и их плодовые деревья. Давались меры борьбы. Особенно же вызывали для обследования свеклы или как на Украине говорили бураков в лежках, где без проветривания могли завестись грибы, дающие плесень и испортить весь заготовленный для сахароварения материал. А однажды пришлось ехать на завод Лерхе, где мыши поели почти весь урожай и бороться с этими врагами путем разбрасывания мышиного тифа, которого я увез из Киева большое количество. Поля представляли полное опустошение. На один квадратный метр было до 4-х норок, а в некоторых норках до полупуда зерна. Было замешено тесто и в него вмяты привезенные мной бактерии мышиного тифа. Около тридцати женщин, выйдя на работу, взяли в подолы большой комок теста и, идя цепью и отрывая кусочки его, разбрасывали себе под ноги их около норок. Так мы и ходили несколько дней. Вскоре я уехал в Киев. Мыши исчезли, но злые языки говорили, что случившаяся ранняя весна сама помогла, т.к. после случился заморозок и вода, налившаяся в норки, замерзнув, погубила и мышей.

Особенно хорошо боролись со своими вредителями насекомыми энтомологи. Во-первых, их было много, а во-вторых, в них было больше нужды и, в-третьих, им больше верили, а к грибоведам относились пока еще подозрительно, т.к. о грибах вообще в массах знали мало и то только о съедобных. Мне работа нравилась, и я усиленно собирал грибы где бы я ни был.

На нашу станцию заходил приехавший из Петербурга миколог Апполинарий Семенович Бондарцев. Это было первое наше знакомство. Оно продолжалось в дальнейшем в течении всей нашей жизни.

Особенно же большое значение для меня имело знакомство с Гаврилом Степановичем Неводовским, который жил в Смеле, на юг от Киева и имел там работу на аналогичной с нашей станции, специально организованной сахорозаводчиками. Это был большой энтузиаст своего дела. Он в громадном количестве собирал грибы и хорошо знал их. И вот однажды я поехал к нему и жил у него. Впоследствии до конца его дней я имел с ним дело, и мы помогали друг другу чем могли.

Кроме своей официальной работы он выпускал издание "Грибы России" и вел большой обмен с другими специалистами. Он познакомил меня с литературой и я, разбирая его основную коллекцию грибов, хорошо понатаскался в названиях грибов определенных таким большим специалистом как итальянский миколог аббат Вресадола.

С Красноярском веду переписку и ревниво слежу за событиями там происходящими. Так жалею, что не смог побывать в Бабской избушке первого февраля. А в этом походе кроме Каратанова, Тулунина участвовали Тугаринов и Шнейдер. Ограничился просмотром присланного мне фото. Приблизительно в это время меня вызвали в третье жандармское отделение и долго расспрашивали кто такой Каратанов в Красноярске и я рассказал, что это мой большой друг, с которым мы много жили и бродили вместе по окрестностям Красноярска. Я недоумевал в чем дело и написал Каратанову об этом вызове. После революции 1917 года, когда Тугаринов разбирал жандармский архив, то среди другого материала он нашел одну бумажку и отдал ее мне по принадлежности. В том документе была переписка Красноярского жандармского отдела с Киевским по поводу адресованного мне и перехваченного письма Каратанова. Он писал: "Дорогой мой беззубый малютка! Должно быть последние времена настали! Вера была на Столбах и говорит что рушатся основы Второго". И т.д. /пишу не точно, т.к. письмо затеряно в столбовских материалах переданных Географическому обществу/. Квартирантка Вера, которая с матерью жила в мансарде была на Столбах и придя рассказала о том, что на Столбах каменотесы под Вторым Столбом рвут камни. И вот Каратанов и написал мне об этом событии. В перехваченном жандармами письме подчеркнуты слова ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА, ОСНОВЫ ВТОРОГО ведь царь-то был Николай Второй. Киевский жандармский начальник просил Красноярского выяснить личность Каратанова и Яворского. Вот меня и вызвали. Каратанова не вызывали, как потом я выяснил по приезде в Красноярск. Словом, чуть не раздулось дело. Вскоре я и забыл об этом и с головой ушел в занятия, т.к. начинались зачеты и экзамены.

Живем мы той же кампанией енисейцев и красноярцев теперь нас двое: я и Сергей Лысенко из Красноярска. Вегетарианствую по- прежнему и чувствую себя хорошо.

Не помню точно, но, кажется, в это время был в Киеве шумный процесс Бейлиса, обвинявшегося черносотенцами в убийстве Володи Ющинского /христианского мальчика/, кровь которого, якобы, нужна для сочней к еврейской Пасхе. Процесс был раздут, и на суд над Бейлисом съехалось много разных общественных деятелей. Сошлись две враждебные друг другу стороны: реакционные черносотенные организации и прогрессивная общественность. Газеты обеих сторон печатали отчеты из зала суда и отклики на это событие. Я, как-то раз обедая в вегетарианской столовке, услышал сзади себя голос одной курсистки: "Какой вы счастливый!" "Почему?", - спросил я. "С вами сейчас будет сидеть Короленко". В это жe время заведующий столовкой ввел в комнату, где за столом для трех пока сидел один я, седоватых людей мужчину и женщину, которые и были супруги Короленко, их посадили ко мне за столик. Я съел первое и ждал второе блюдо. Короленко я узнал, т.к. его портрет я видел раньше. Он, обратившись ко мне, спросил:

- А вы давно здесь обедаете.

- Да уже два года, - ответил я.

- Ну и как вы себя чувствуете?

- Хорошо.

Не помню как это вышло, но после вопроса откуда я, когда я ответил что из Сибири и Короленко спросил из какого города, я сказал, что из Красноярска. Мадам Короленко даже чуть привстала от неожиданности, видимо, и оба горячо стали просить меня передать большой привет своим красноярским друзьям Крутовским и особенно сестре Крутовского Любови Михайловне Розинг, с которой у Короленок была большая дружба. Что, конечно, я по приезде в Красноярск и сделал. Поев второе, я встал, распрощался с Короленками и ушел домой.

Оказалось, что писатель специально приехал на процесс Бейлиса и выступал как его защита. Какое оживление было на улицах Киева в связи с этим событием. Суд длился долго и, несмотря на все усилия реакции и судейских, Бейлис был оправдан. Особенно вечером этого дня раскупалась черносотенная газета "Двуглавый орел". На ней было только одно напечатанное наискось: "Один жид оправдан - все скиды осуждены!" В этом большими буквами напечатанном черносотенном начертании была как бы вымещена вся злоба на неудавшуюся провокацию. Я на суде не был только, потому что в принципе не люблю этот обычай судить человека.

Как-то я был у одних знакомых девиц и, разгрызая что-то, я почувствовал, что у меня лопнула пластинка верхних зубов. Что делать? Я сказал, что забыл, ведь мне надо было куда-то сейчас идти. Мгновенно простился и пошел домой. Через неделю у меня была новая пластинка, и я пошел к сестре в гостиницу, где она в это время жила и стал испытывать крепость искусственных зубов. Я, открыв квадратную коробку монпансье Ландрина, стал раскусывать отдельные карамельки и закрыл коробку только тогда, когда в ней не было ни одной. Пластинка проверена, можно не боясь грызть что угодно.

А вспомнил я попутно как я оскандалился, когда в вегетарианской столовке я, увидев в меню слово "кукуруза", попросил подать мне это незнакомое мне блюдо. Я взял нож и начал резать початок кукурузы как колбасу на отдельные круглые кусочки. Нож не берет и я в недоумении положив его, не зная что делать, оглянулся на сторону и встретился с улыбающимся студентом. Он с недоумением смотрел на меня и спросил:

- А вы разве раньше не ели кукурузы?

- Нет не ел.

Тогда он взял в руки початок, смазал его ножом маслом и, вращая, начал отгрызать зубами зерна. Попробовал и я, но у меня как-то не выходило, а было вкусно. И все же и этому трудному делу я научился. Вот уж действительно, не Боги горшки обжигают.

В этом году в своем общежитии мы развлекались по-разному, кто как мог. Иногда снимались. Вот одна из таких фотографий: я, изображающий покойника, лежу на смертном одре, а мои рабы полуголые завернутые только в одеяло Колька Хлюнин и Сережка Лысенко оплакивают меня, своего господина. Тут же монах Сашка Станкеев читает над усопшим молитвы обряженный в соответственный костюм монаха с капюшоном. Или снимок меня в виде Мефистофеля по скульптуре Антокольского. Снимали себя через простыню, повешенную в дверях с задним светом и выходили точные тени, конечно, похожие на нас.

На лето, сдав экзамен и перейдя на шестой семестр, я поехал в Красноярск и по приезде, остановившись в мансарде, сразу же пошел на Базар, где, накупив зелени и картошки, я пошел на Столбы и через 4 часа был под ШШЕЙ, где и застал Митяя Каратанова. Это было 28 мая. Встреча, объятия, разговоры и, конечно, чай по-Каратановски, заваренный цветом как голенище. А надо сказать, что перед этим у меня было новое в пищевом режиме: я 9 месяцев не пил чая, заменяя его водой. И вот, выпив дружеского напитка пару чашек, я почувствовал впервые, что у меня есть сердце и даже точно в левом боку. Я лег и сообщил об этом непривычном явлении Каратанычу. Но пить чай все же начал, чтобы не огорчать друга.

Вскоре в Красноярск приехал из Минусинского уезда мой второй после Каратанова друг Кынка Гидлевский, с которым мы когда-то мечтали идти в народ, но жизнь как-то развела нас по разным путям-дорогам и мы вот опять встретились снова в Красноярске. На Столбах с Каратановым я пробыл с 20 мая по 2 июня. О Гидлевском я написал отдельно, прилагаю эту писанину сюда же.

А теперь немного скажу о бывшей нашей Третьей Каратановской компании. Она распалась. Многие поразъехались. Девицы повыходили замуж, а кто просто перестал ходить на Столбы и с ними встречался лишь в городе. Но свято место не бывает пусто и к нам постепенно начали вклиниваться новые, более молодые люди обоих полов. Так появились Нелидов Николай, Надежда Шапир, Андрей Гидлевский, Наташа Плесовских и Дуня Овсянникова. Появился на горизонте снова Арсен Роганов и с ним Нюра Рудковская, но точно установившейся компании пока еще не было. Она станет постоянной немного позднее, в связи со строительством избушки. Остановки теперь у нас всякие, но все же в районе Четвертого Столба. Об этом смотри приложение, написанное мною в связи с описанием стоянки Новый Клуб. Я его просто прилагаю здесь для общего сведения. Лучше все же перечислить эти стоянки года: ШША, Новый клуб, Под окном в Европу. И это все в зависимости от состава компании, от погоды, настроения или просто чьей-то фантазии.

Здесь, вдоволь набродившись, мы залеживались на пляже и загорали, превращаясь в обгорелые головешки, после чего переплавлялись в город и шли в какую-нибудь столовку есть простоквашу. Здесь видели в своих чепечках сидящих студентов поляков, присмакивающих простоквашу и слышали их обычное: "Смачно, квасно млеко".

В эту осень бродили особенно много.

Из Красноярска получил письмо, в котором меня извещали, что 25 сентября с низовья Енисея приехал Нансен и как его встречали в Красноярске. Жаль, что меня не было там, хотелось бы взглянуть на этого интересного и несомненно геройского человека, да еще и человечного.

К концу года я перешел в седьмой семестр и 13 декабря подал прошение об отпуске по 15 января 1914 года. Это я по договоренности с Гаврилом Степановичем Неводовским решил ехать к нему в Смелу и заниматься с его грибным громадным гербарием, что я и сделал.

В Красноярске в этом году меня рисовали: 1/ Алексей Вощакин. Своим живым и ожурным и до некоторой степени изящным почерком он чернилами изобразил меня в задумчивой позе и в виде идущего с тростью, 2/ Углем меня зарисовал Костя Поляшов, оба ученика Каратанова по рисовальной школе. Последний рисунок голова. Это однажды по приезде в Красноярск я зашел в бывшую фотографию Пикулевича, которую теперь обратили в рисовалку. И там меня и усадили начали мучить неподвижностью.

11-го июня я, Митяй Каратанов и Женька Зубковский, Каратановский ученик по рисовальной школе пошли со Столбов на Крепость, вернее через Столбы. Женя был удивительно наивный мальчик. Так еще на Столбах я, как будто спохватившись, сказал Каратанычу: "Как жаль, что мы не захватили с собой лимона". Каратаныч сразу догадался, что у меня лимон в котомке и сказал: "А ты поищи в тайге, они ведь на ёлках бывают". Женька недоумеваючи посмотрел на него. Я пошел в ручей за водой и захватил незаметно с собой лимон. Ходил умышленно долго, а когда пришел и навесил над костром котел с водой, то достал из кармана лимон, подал его Димитрию и сказал: "Да, нынче неурожай на лимоны. Ты знаешь, в ельнике, над ручьем всего два, я и взял один побольше, другой пусть дозревает". Женька принял все это за чистую монету. Так вот еще в городе, идя на Крепость, я сказал своим спутникам, что я их только провожу до Гремячьего, т.к. мне надо в 5 часов вечера быть в городе. Женька страшно жалел, что распадается компания. Нагрузившись, мы вышли с Каратановского двора и дошли до Гремячьего. 3десь я заявил, что я, пожалуй, перееду Енисей, ведь еще рано и вернусь. И переехал. Потом я решил, что могу еще проводить до начала Каштака, потом до его вершины, затем до Манского сворота, до Сворота на Дикий /с Манской тропы/, до Барьера, до перехода через Калтат, до Дикого и наконец, придя на Крепость, я будто бы сильно заволновался, т.к. по моему вычислению на обратный путь мне оставалось времени всего один час. "Женя! – сказал я, - давай скорее собирай хворост и разводи костер" и указал ему место за большим камнем. Он убежал за камень, а я надрал мху и лег на землю в сторонке от стоянки. Митяй навалил на меня мох и когда с дровами вернулся Женька, сказал ему: "Боюсь, что Сашка не успеет к 5 часам, говорил ему, не провожай". Женька тоже сгрустнул. Потом Каратаныч подозвал его к месту моего сокрытия и сказал: "Женя, знаешь вот в этой кочке какой-то зверек, видимо, живет, а вот и его норка, надо раскопать и посмотреть". Женька с азартом принялся было за дело, но я пошевелился, и он в испуге отлетел от кочки. Теперь штурмовали норку в кочке уже оба, вооружившись палками, и каждый раз при моем вздрагивании они отбегали назад. Конечно, в конце концов меня выявили, и Женька разочарованно сказал: "Ну, ей Богу, опять обманули". Он был так наивен, что мы его обманывали на самых простых вещах, а он все верил. Такое наивное воспитание дали ему родители.

Прожили мы на Крепости 2 дня и вернулись в город через Развалы и Калтат.

Я решил съездить на Шира, где тогда был с семьей Александр Петрович Ермолаев. Я собрался и думал, поехав на пароходе до Батеней, там сесть на велосипед и добраться до Шира. Давали мне и велосипед, но нагрузка была такова, что я никак не мог сесть с земли на велосипед, т.е. заскочить в седло. А когда я сел с подставки, то сразу же и свалился. А груз был такой: 2 пресса, 2 стопы бумаги, топор, шуба, провизия и прочее, не вместившееся в один мешок за спиной, а потому еще 2 полумешка через оба плеча. Ведь я насчитывал ехать на месяц. Поэтому я отставил велосипед и 13-го июня выехал на пароходе на Батени.

Приехав на Батеневскую пристань, я нагрузился своими мешками и в 8 часов вечера вышел с парохода, взял прямой путь на дорогу в гору, предварительно спросив куда идет эта торная дорога? Оказалось, что на Шира. Я зашагал столбовским привычным шагом. Вскоре, вспомнив, что сапоги еще пригодятся там, на месте я их снял и пошел босиком. А почва, давно не бывавшая под дождем, была твердая как камень. Шел я шел и вот начали меня нагонять те, которые задержались, ища в соседнем селе Батени возчиков. Кое-кто проезжал, не останавливаясь, а двое: еврей и еврейка, ехавшие лечиться от тучности, просили сесть меня или дать свой багаж. Но я отказался. Они покачали головами и поехали впереди меня, наверно, удивляясь моему упрямству. А я просто не любил ни чьих услуг там, где сам мог что-то сделать, а в данном случае самостоятельно придти на Шира.

Около Бейбулука на меня напали шесть больших псов, что охраняли Четвериковских тонкорунных овец, два года назад переведенных сюда с северного Кавказа. Сейчас среди этого большого стада была большая эпизоотия, и Четвериков потерял много овец. Я пробовал не обращать внимания на собак, а они все нажимали на меня. Что делать, чуть уже не за пятки начали хватать эти громадные псы. Тогда я сел и они, не ожидавшие такого моего положения, сразу бросились в россыпную. Я успел снять с боков два побочных полумешка и их п